– Она была подарена мне Богом, Анри.
– Дьяволом. Как и мама-сан.
– Нет, это не ее вина. За день перед тем, как я получил Хану, Райко сказала мне, официально – я как раз оформлял выплату денег, – что прошлое – это прошлое, она обещала лелеять Хану лишь как одну из своих девушек и следить за тем, чтобы Хану никогда не посещали другие мужчины и она оставалась только моей, начиная с того дня.
– Значит, это она убила ее?
Андре налил себе еще коньяку.
– Я… я попросил Хану назвать мне тех трех мужчин, ведь один из них мой убийца, но она сказала, что не знает их имен, а может, просто не захотела говорить. Я… я ударил ее по лицу, чтобы силой заставить ее, но она лишь всхлипнула, даже не закричала. Я был готов убить ее, да, но я любил ее и… тогда я ушел. Я был как бешеный пес, брел, ничего не соображая и ничего не видя перед собой, времени, наверное, было часа три или четыре ночи. Я забрел прямо в море. Может быть, я хотел утопиться, не знаю, точно не помню, но холодная вода отрезвила меня. Когда я вернулся в дом Трех Карпов, Райко и все остальные были в шоке, я ничего от них не добился. Хана лежала там, где я ее оставил. Только теперь она плавала в луже крови, в горле торчал мой нож.
– Значит, это было самоубийство?
– Так мне сказала Райко.
– Ты в это не веришь?
– Я не знаю, во что мне верить, – с болью в голосе произнес Андре. – Я знаю только, что вернулся туда, чтобы сказать ей, что я люблю ее, что болезнь – это карма, и она не виновата, не виновата, что я очень сожалею о том, что сказал то, что сказал, и сделал то, что сделал, и что все у нас будет как прежде, кроме того, что… кроме того, что когда это станет… станет заметно, мы вместе покончим с собой…
Анри пытался сосредоточиться – после услышанного его собственный разум тоже отказывался служить ему. Он никогда даже не слышал о доме Трех Карпов до того, как новость о смерти девушки облетела Поселение. Андре всегда так скрытен, подумал он, соглашаясь, впрочем, что это разумно, и он прав, меня это действительно никак не касалось, пока бакуфу не начали официальное расследование.
– Те три человека, эта твоя Райко знала, кто они и откуда?
Андре тупо покачал головой.
– Нет, а другая мама-сан отказалась назвать ей имена.
– Кто она? Как ее зовут? Где она сейчас? Мы сообщим о ней бакуфу, они могли бы заставить ее рассказать обо всем.
– Они не стали бы этим заниматься, с какой стати? Тот, другой дом – он оказался тайным местом встреч бунтовщиков, гостиница Сорока Семи Ронинов; примерно с неделю, назад его сожгли до тла, а голову мамы-сан выставили на пике. Пресвятая Богородица, Анри, что же мне теперь делать? Хана мертва, а я жив…
16
Вскоре после полудня доктор Хоуг уже сидел в катере, который держал курс на пристань британской дипломатической миссии в Канагаве. Бабкотт прислал записку, что не может покинуть Канагаву, потому что делает операцию в своей тамошней клинике, пообещав вернуться сразу же, как только освободится: «…извините, вряд ли это у меня получится раньше позднего вечера, вероятнее же всего, мне придется остаться здесь до завтрашнего утра. Я буду более чем рад, если вы пожелаете присоединиться ко мне, только будьте готовы остаться на ночь, потому что погода на море меняется быстро…»
На пристани их ждали гренадер и Лим в белом халате, просторных черных штанах, мягких тапочках и маленькой шапочке на макушке. Когда Хоуг выбрался из катера, Лим, зевнув, обозначил телом приветственный поклон.
– Хэйа, масса, Лим-ма, Номер Один Бой.
– Мы можем оставить «пиджин» для кули, Лим, – ответил Хоуг на сносном кантонском наречии, и глаза Лима тут же сползли к переносице. – Я – Мудрый Целитель Врач Ученый. – Таково было китайское имя Хоуга – значение двух иероглифов, ближайших по звучанию к кантонским слогам «хо» и «ге» – выбранное для него из целой дюжины других вариантов Гордоном Ченом, компрадором компании Струана, одним из его пациентов.
Лим тупо уставился на него, притворяясь, что ничего не понял, обычный и самый быстрый способ заставить потерять лицо чужеземного дьявола, который осмелился выучить несколько слов на языке цивилизованных людей. Ай-йа, подумал китаец, кто он, этот смердящий блудодей, этот гноепакостный краснорожий дьявол с бычьей выей, пожирающий матерей, эта жабообразная мартышка, которая набралась наглости говорить на нашем языке с видом столь гнусного превосходства…
– Ай-йа, – сладко проговорил Хоуг, – я также знаю много, очень много грязных слов, чтобы подробно описать мать какого-нибудь мерзкого сосуда похоти и все ее гноеточивые части, если этот крестьянин родом из утопающей в навозе и собачьей моче деревни даст мне к тому повод столь же невесомый, как моргнувшее веко, например, притворится, что не понимает меня.
– Мудрый Целитель Врач Ученый? Ай-йа, какое хорошее имя! – Лим коротко хохотнул. – И никогда за много лет не слышал я, чтобы чужеземный дьявол так хорошо говорил на языке мужчин.
– Хорошо. Ты скоро услышишь еще больше, если меня снова назовут чужеземным дьяволом. «Благородного дома» Чен выбрал мне имя.
– «Благородного дома» Чен? – У Лима отвисла челюсть. – Достославный Чен, у которого мешков с золотом больше, чем волос на шкуре быка? Ай-йа, какая дьявольская привилегия!
– Да, – согласился Хоуг, добавив не вполне правдиво: – И он также сказал мне, что, если вместо немедленного исполнения всех желаний, на какое вправе рассчитывать его друг, у меня возникнут хоть какие-нибудь отдающие дерьмом проблемы с любым из жителей Срединного Царства – будь он высок званием или низок, – мне достаточно лишь упомянуть при нем по возвращении имя этого мерзкого скотоложца.
– О-ко, Мудрый Целитель Врач Ученый, для нас действительно большая честь принимать вас в нашей бедной, пропахшей навозом лачуге.
Доктор Хоуг почувствовал, что достиг в глазах китайца необходимой степени величия, благословляя про себя своих наставников, главным образом благодарных пациентов, которые научили его по-настоящему важным словам и подсказали, как ему следует держаться в Срединном Царстве с определенными людьми и в определенных ситауациях. День был теплым и приятным, и вид небольшого городка понравился ему: храмы, виднеющиеся поверх невысоких крыш; рыбаки, закидывающие сети в заливе, квадраты рисовых полей, утыканные фигурками крестьян, спешащие во все стороны люди и нескончаемый поток путников на Токайдо вдалеке. К тому времени, когда они с притворно подобострастной помощью Лима достигли ворот миссии, Хоуг уже достаточно хорошо представлял, какова общая ситуация в Канагаве, сколько сегодня больных у Бабкотта и чего ему следует ожидать.
